Кришна велит Арджуне уничтожить своё будущее

Человек стоит между двумя армиями и отказывается сражаться.

Его доводы моральны, и они хороши. По ту сторону — его семья: учителя, двоюродные братья, деды. Он говорит, по сути: никакая корона этого не стоит, — и опускает лук.

А Бог, стоящий рядом с ним как его колесничий, говорит ему, что он неправ.

Годами я не мог заставить эту сцену сойтись. Я кружил вокруг неё, как кружат вокруг картины, повешенной вверх ногами: чувствуешь, что что-то не так, но не можешь назвать что. Проблема, как выяснилось, была моей: я читал Bhagavad-gītā как книгу о поведении — о том, что делать. Это не так. Это книга о мотиве — о том, для чего мы. Это эссе — последнее в цикле (раз, два, три, четыре), и здесь понадобится всё, что цикл построил.

Возражение в полную силу

Позвольте изложить дело против Bhagavad-gītā честно, потому что оно заслуживает большего, чем соломенное чучело.

Вот человек, который не хочет убивать. Он приводит доводы, которым аплодировал бы любой этический комитет. На протяжении восемнадцати глав его собственный Бог разубеждает его, и книга кончается тем, что человек говорит: сомнения мои рассеялись, я сделаю, как ты скажешь. Чем бы это ни было ещё, говорит критик, это руководство по подавлению совести — а история показывает, куда такие руководства ведут.

Если бы Bhagavad-gītā была книгой о поведении, я сам подписался бы под этим возражением. Сцена выворачивается наизнанку, только когда вглядишься, что именно защищает Арджуна, — и обнаружишь, что это не то, что предполагает критик.

Что на самом деле защищает Арджуна

Прочтите его речь в первой главе медленно, довод за доводом. О собственной смерти он почти не упоминает. То, что он перечисляет — с дотошностью юриста, — это последствия. Будущие:

Если погибнут мужчины рода, с ними погибнут и традиции рода. Без традиций женщины останутся без защиты; общественный порядок размоется — он употребляет технический термин varṇa-saṅkara, смешение линий. А затем — довод, который он явно чувствует сильнее всех:

patanti pitaro hy eṣāṁ lupta-piṇḍodaka-kriyāḥ

…и падают их предки, лишённые подношений пищи и воды.

— Bhagavad-gītā 1.42

Лишённые подношений — потому что потомки, которым полагалось их совершать, никогда не родятся как должно. Арджуна тревожится о ритуальном благополучии мёртвых и о нравственном благополучии нерождённых. Он заключает, что нищенство было бы чище такой победы:

gurūn ahatvā hi mahānubhāvāñ
śreyo bhoktuṁ bhaikṣyam apīha loke

Лучше питаться в этом мире подаянием, чем убить этих великих душою учителей: убив их, всё, чем я наслаждался бы здесь, было бы измазано кровью.

— Bhagavad-gītā 2.5 (текст и пословный разбор на vedaword.com)

Об одно слово в этой строке стоит запнуться: śreyas. Это слово из первого эссе — благое, в противоположность preyas, просто приятному; пара, которую сама Смерть раскладывает перед мальчиком в Kaṭha Upaniṣad. Арджуна не путается в этом различении. Он им пользуется. Он взвесил приятное против благого и объявил свой вердикт: нищенство здесь — śreyas.

И вся книга, которая следует дальше, — это Кришна, терпеливо объясняющий ему, что он выбрал не то: что даже это — благородное отречение, нравственно безупречный выход — всё ещё расчёт о завтрашнем дне.

И он закрывается:

na yotsya iti govindam uktvā tūṣṇīṁ babhūva ha

«Я не буду сражаться», — сказал он Говинде — и умолк.

— Bhagavad-gītā 2.9

Теперь назовём то, на что мы смотрим, словарём, который построил этот цикл. Каждый без исключения довод Арджуны — довод о хорошем будущем: его семьи, общества, его предков, его собственной посмертной репутации. Всё его дело — портфель завтрашних дней.

Арджуна не трусит. Он благочестив. Он самый респектабельный человек в книге — и именно в этом проблема, ради которой книга написана.

Он, в терминах первого эссе, — человек во власти высшей страсти: респектабельной, той, что носит одежды добродетели и инвестирует в завтра. Его религия в эту минуту — религия лучшего будущего, та самая дхарма, которую второй стих Bhāgavatam выбрасывает как обман.

Кришна не оспаривает факты

Вот деталь, которая наконец перевернула для меня сцену.

Кришна ни разу не говорит: твои страхи преувеличены. Он не обещает, что традиции выживут, что вдовы будут в безопасности, что общественный порядок устоит, что чья-либо репутация останется цела. Он целиком уступает арифметику поля боя — и переносит вопрос.

Его первый ход — стих, который мы встречали во втором эссе: касания чувств приходят и уходят, наслаждение и боль появляются и исчезают; терпи их (2.14). Если развернуть эту сжатость: исходы — даже огромные, благородные, рассчитанные на поколения — это события. Они начинаются и кончаются. Внутри события нельзя жить, и душу событием не накормишь.

Он не предлагает Арджуне лучший исход. Он говорит, что исходы — не то место, куда смотреть.

Всё остальное в книге — карма-йога, действие без притязания на плод, твоё право — лишь на само дело, и никогда — на его плоды (2.47) — разворачивается из этого единственного переноса вопроса.

Противоречие, которого нет

Два знаменитых стиха Bhagavad-gītā, кажется, сталкиваются лоб в лоб, и это столкновение поучительно.

В четвёртой главе Кришна объявляет цель собственного нисхождения:

yadā yadā hi dharmasya glānir bhavati bhārata…
dharma-saṁsthāpanārthāya sambhavāmi yuge yuge

Всякий раз, когда дхарма приходит в упадок и поднимается её противоположность, Я произвожу Себя на свет… Чтобы утвердить дхарму, Я являюсь из века в век.

— Bhagavad-gītā 4.7–8

А в восемнадцатой — его последнее наставление:

sarva-dharmān parityajya mām ekaṁ śaraṇaṁ vraja

Оставь все дхармы и приди ко Мне одному за прибежищем.

— Bhagavad-gītā 18.66

Я прихожу утвердить дхарму. Оставь все дхармы. Либо книга противоречит себе в собственной кульминации — либо это слово несёт две разные вещи, и всё третье эссе было подготовкой к этому моменту.

Оно несёт две разные вещи. Оставить надлежит дхарму-сделку — экономику «правила в обмен на награды», портфель завтрашних дней, всё то, что Арджуна защищал целую первую главу. А то, что Кришна утверждает yuge yuge, — это дхарма-опора: сама связь, та para dharma, от которой, как говорит Bhāgavatam, душа насыщается вполне.

Он не отменяет религию. Он отменяет сделку.

И, раз увидев это, уже не развидишь: последнее слово Bhagavad-gītā человечеству — не «веди себя хорошо». Оно — «подойди ближе», а всё остальное, включая респектабельное всё, оставлено у порога.

Альтруизм — тоже не выход

Современный читатель кивает и тянется к ближайшему удобному выводу: значит, живи для других. Проблема — эгоизм; ответ — служение.

Но взгляните ещё раз на первую главу. Доводы Арджуны и были альтруистическими: вдовы, предки, ткань общества, нерождённые. Он отказывался от битвы ради других людей — и именно этот отказ Кришна отказывается принять. Bhagavad-gītā не позволяет «ради других» устоять в качестве окончательного ответа — не больше, чем «ради себя».

Причина следует из всего, что установил этот цикл. Жить для других — лучшая жизнь, чем жить для себя: по-настоящему, измеримо лучшая. Но голоду из второго эссе безразлично, в чьё будущее вы инвестируете. Душу не кормит длина списка благополучателей. Её кормит одно-единственное, и перестановка материального мира — даже щедрая, даже героическая — этим одним не является.

Жить для других — лучшая жизнь, чем жить для себя. Но это всё ещё не еда.

Меч, чаша, завтра

Ещё раз поперёк традиций — и, как и раньше в этом цикле, я указываю на параллельные образы, а не утверждаю, что традиции — одно.

Он не обещает домашнего покоя:

Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю… Я пришёл разделить человека с отцом его.

— Мф 10:34–35

Двум ученикам, выторговывающим себе лучшие места в грядущем царстве — лучшую недвижимость в хорошем будущем, — он отвечает вопросом:

Можете ли пить чашу, которую Я буду пить?

— Мф 20:22

А о самом расписании:

Не заботьтесь о завтрашнем дне.

— Мф 6:34

Меч вместо семейного мира; чаша вместо престолов; прямое указание перестать делать ставку на завтра. Чем бы это ни было, это не религия лучшего будущего. Форма — та же самая форма: будущее — даже благочестивое будущее — отложено ради того, чтобы быть рядом.

Ловушка

Теперь финишная черта — и причина, по которой я написал все пять этих эссе.

Самая опасная ловушка на духовном пути — не наслаждение. Наслаждение честно: всегда знаешь, когда оно тебя держит. Ловушка тоньше и почти невидима, потому что построена из добродетели.

Выглядит это так. Человек оставляет низшие страсти — по-настоящему, дорогой ценой. Берётся за практику. А потом, не заметив момента, вносит старую логику в новую жизнь: я практикую теперь, чтобы — чтобы покой потом, рост потом, освобождение потом, благодать потом. Объекты обновлены. Арифметика не тронута. Это снова ребёнок и зефир, транспонированные в более святую тональность, — та же религия завтрашнего дня, теперь в рясе.

И вот в чём жестокость механизма: он не просто не кормит — он деятельно морит голодом то единственное, что кормит. Потому что связь — bhakti из четвёртого эссе — по собственному определению ahaitukī, без мотива. Отношения, поддерживаемые ради того, чтобы получить что-то потом, превращены в инструмент, а инструментальные отношения питательны ровно настолько, насколько питательна инструментальная дружба. Чем усерднее такой человек трудится ради духовного будущего, тем дальше отступает близость — не в наказание, а по простой механике. Нельзя приблизиться к тому, кем пользуешься.

В тот момент, когда отношения становятся средством к чему-то ещё, они перестают быть тем, чем были.

Где это оставляет меня

Я пишу всё это не с дальнего берега проблемы. Я постоянно ловлю себя на старой арифметике — если я это прочту, если от того откажусь, то уж потом наверняка… — гроссбух открывается сам, и двадцать лет санскрита не помеха.

Но теперь я замечаю это раньше. Возможно, это единственный честный отчёт о продвижении, который человек способен подать.

Традиция, как я её читаю, не просит меня перестать хотеть. Она просит заметить, по чему я на самом деле голодаю, — и перестать кормить этот голод не тем. Остальное — все восемнадцать глав — детали.

На этом цикл завершён. Дальше я хочу начать с другого конца — со слова, которым традиция называет первый шаг любой настоящей практики: śraddhā, доверие, с которого начинается исследование. Не слепая вера. Нечто куда более интересное.