Четыре этажа счастья

Есть наблюдение, которое многое расставило по местам, когда я его наконец увидел: уровень сознания человека определяется не тем, как он себя ведёт, а тем, что он считает счастьем.

Поведение обманывает. Два человека могут поститься одинаково, молиться одинаково, жертвовать одинаково — и находиться на разных этажах бытия. А третий, который со стороны выглядит как деревенский дурачок, может стоять выше обоих. Тексты, которые я читаю, описывают эту лестницу с холодной точностью, и этажей на ней четыре.

Этаж первый: счастье без интеллекта

Начнём с инвентаризации, которую традиция делает без всякого осуждения:

āhāra-nidrā-bhaya-maithunaṁ ca
sāmānyam etat paśubhir narāṇām

Еда, сон, страх и совокупление — это у людей общее с животными.

— Hitopadeśa, вступительные стихи

Вот и весь первый этаж. Счастье равно: еда, сон, секс, безопасность. Интеллект почти не участвует — он обслуживает добычу, не более. Здесь не за что стыдить: это фундамент, он есть у всех, и никакой высший этаж его не отменяет. Вопрос лишь в том, есть ли что-нибудь выше.

Этаж второй: интеллект на службе того же голода

А вот здесь происходит самое интересное — и самое незаметное.

У человека включается интеллект. И первое, что интеллект обнаруживает, — это принцип маршмеллоу: если потерпеть, можно получить больше. Потрудись сегодня — соберёшь завтра. Прими аскезу — получишь награду. Так рождаются правила, дисциплина, отложенное вознаграждение — всё то, что мы называем цивилизованностью.

А дальше эта идея масштабируется до предела: потерпи очень сильно, всю жизнь, — и после смерти попадёшь туда, где еды, покоя, наслаждений и безопасности будет очень-очень много.

Остановитесь на секунду и посмотрите, что произошло с представлением о счастье.

Ничего.

Список не изменился ни на один пункт. Еда, сон, секс, безопасность — просто теперь в увеличенном объёме и с отсрочкой получения. Интеллект не открыл нового счастья. Он построил логистику для старого.

Я не выдумываю этот диагноз — он стоит внутри самого ведического корпуса, поставленный с почти нетерпеливой прямотой:

yām imāṁ puṣpitāṁ vācaṁ pravadanty avipaścitaḥ
veda-vāda-ratāḥ pārtha nānyad astīti vādinaḥ

Люди скудного знания услаждаются цветистыми словами Вед и говорят: нет ничего выше. Полные желаний, они устремлены к раю как к плоду обрядов — к наслаждению и власти.

— Bhagavad-gītā 2.42–43

И приговор этому маршруту — в той же книге:

te taṁ bhuktvā svarga-lokaṁ viśālaṁ
kṣīṇe puṇye martya-lokaṁ viśanti

Насладившись обширным небесным миром, они, когда заслуга исчерпана, возвращаются в мир смертных.

— Bhagavad-gītā 9.21

Билет туда и обратно, проданный как пункт назначения.

Второй этаж — это место, где живёт весь религиозный фанатизм. Я говорю это без злости, потому что фанатик — не злодей. Фанатик — это голодный с калькулятором: человек, который следует религии не ради близости с Богом, а ради тех же животных вкусов, единственных, которые ему известны, — только завтра и в избытке. Он пойдёт далеко, потому что ставка огромна: вечный банкет. Но заметьте — в его картине счастья по-прежнему нет Бога. Есть склад.

Этаж третий: переворот

Переход на третий этаж — это не улучшение поведения. Это катастрофа старого представления о счастье.

Она описана в стихе, который я цитирую едва ли не в каждом эссе, потому что вокруг него вращается практически вся духовная жизнь:

viṣayā vinivartante nirāhārasya dehinaḥ
rasa-varjaṁ raso 'py asya paraṁ dṛṣṭvā nivartate

Воплощённый может воздерживаться от чувственных наслаждений, но вкус к ним остаётся. Однако, пережив высшее, он теряет и самый вкус.

— Bhagavad-gītā 2.59 (текст и пословный разбор)

Paraṁ dṛṣṭvā — «увидев высшее». Человек переживает вкус, который не входит в старый список. Не еда, не сон, не секс, не безопасность — нечто иного порядка. И с этого момента он знает — не верит, а знает, — что список был неполон. Это и есть, по существу, инициация: не церемония, а момент, после которого прежнее представление о счастье уже не собрать обратно.

О том, как этот вкус ощущается изнутри, Gītā говорит прямо:

yaṁ labdhvā cāparaṁ lābhaṁ manyate nādhikaṁ tataḥ
yasmin sthito na duḥkhena guruṇāpi vicālyate

Обретя это, человек не мыслит приобретения выше; утвердившись в этом, он не колеблется даже тяжелейшим горем.

— Bhagavad-gītā 6.22

И вот открытие, которое человек делает на третьем этаже, — то самое, что переворачивает всю его прежнюю религиозность: Богу не нужно, чтобы я соблюдал правила ради будущего. Высший вкус не лежит в конце маршрута, как склад маршмеллоу. Он переживается в самом исполнении Его воли — сейчас, в действии, без связи с плодом.

### Арджуна: переворот, которого не видно

Вся Bhagavad-gītā — это, строго говоря, перевод одного человека со второго этажа на третий. И самое поучительное в этой истории то, что снаружи ничего не изменилось.

Смотрите. Арджуна — воин. Его счастье лежит в будущем: слава, честь, отсутствие позора. Именно это он и боится потерять — перечитайте его речь в первой главе, она вся о будущих потерях. И он принимает благочестивое решение: отказаться.

Кришна не говорит ему ничего нового о его обязанностях. Арджуна — кшатрий, он и так должен был сражаться, и сражался всю жизнь. Новость не в действии. Кришна делает другое: он уничтожает старое счастье. То, что ты боишься потерять, говорит он, — не счастье. Это контакт чувств с материей — химия, холод и жара:

mātrā-sparśās tu kaunteya śītoṣṇa-sukha-duḥkha-dāḥ
āgamāpāyino 'nityās tāṁs titikṣasva bhārata

Соприкосновения чувств с их предметами дают холод и жар, счастье и страдание. Они приходят и уходят, они непостоянны. Терпи их.

— Bhagavad-gītā 2.14 (текст и пословный разбор)

Ты боишься потерять то, чего нет. А дальше — потому что никто не может понять, в чём его счастье, не поняв, кто он, — Кришна объясняет Арджуне его собственную природу: ты не тело, ты нерождённая и неумирающая душа, и твоё счастье той же породы, что и ты сам.

В конце Арджуна говорит: сомнение ушло, я буду действовать. И действует — точно так же, как действовал бы раньше. Та же битва, тот же лук, та же варна, та же дхарма. Изменилось только одно, и это одно невидимо: адрес счастья. Раньше он сражался ради завтрашней славы. Теперь — из близости.

### Почему форма сохраняется

Вот тонкость третьего этажа, которую почти все пропускают: человек, прошедший через переворот, не ломает внешнюю форму. Он остаётся благочестивым, исполняет свой долг, соблюдает уклад — уже не ради будущих наград, а по другой причине: чтобы не разрушить лестницу для тех, кто на втором этаже.

Это не моя реконструкция — это прямое наставление:

na buddhi-bhedaṁ janayed ajñānāṁ karma-saṅginām
joṣayet sarva-karmāṇi vidvān yuktaḥ samācaran

Мудрый не должен сеять смятение в умах невежд, привязанных к действию. Утверждённый в йоге, действуя как должно, пусть он побуждает их исполнять свои обязанности.

— Bhagavad-gītā 3.26 (текст и пословный разбор)

Второй этаж — не мусор. Это ступень, на которую люди поднялись с первого, и она держит общество. Тот, кто увидел, что она ведёт в никуда, не имеет права выбивать её из-под чужих ног: у голодного нельзя отнять лестницу за то, что она ведёт не туда, — пока у него нет другой. Поэтому мудрец третьего этажа внешне неотличим от благочестивого человека второго. Различие целиком внутри — в том, что каждый из них называет счастьем.

Этаж четвёртый: разрешение оставить форму

И всё же у лестницы есть ещё один пролёт.

Наступает состояние, в котором человеку разрешается отпустить даже форму. Не в бунте, не в лени — просто форма закончила свою работу. Об этом есть стих, который меня когда-то ошеломил, потому что произносит его сам Кришна:

ājñāyaivaṁ guṇān doṣān mayādiṣṭān api svakān
dharmān santyajya yaḥ sarvān māṁ bhajeta sa tu sattamaḥ

Кто, полностью понимая достоинства и изъяны своих обязанностей — даже установленных Мною, — оставляет их все и служит Мне, тот лучший из праведных.

— Śrīmad-Bhāgavatam 11.11.32

«Даже установленных Мною». Законодатель говорит: есть уровень, на котором Мои собственные законы можно отложить — потому что то, ради чего они писались, уже достигнуто. Знаменитое sarva-dharmān parityajya из последней главы Gītā — «оставь все дхармы и приди ко Мне одному» — это дверь именно сюда: с третьего этажа на четвёртый.

Как это звучит из живых уст? У Мадхавендры Пури, святого XV века, есть молитва, от которой захватывает дух своей будничностью:

О моя вечерняя молитва — всех тебе благ. О моё утреннее омовение — кланяюсь тебе на прощание. О боги и предки — простите: я больше не могу совершать вам приношения. Где бы я ни сидел, я буду помнить потомка Яду, врага Камсы, — и этого довольно, чтобы избыть весь грех.

— Mādhavendra Purī, Padyāvalī 79

Он не проклинает ритуал. Он прощается с ним — вежливо, как с попутчиком на перроне. Дальше их поезда расходятся.

### Джада Бхарата: святой в облике придурка

А вот как четвёртый этаж выглядит со стороны — это, возможно, самая странная житийная история во всём Bhāgavatam (песнь пятая, главы 9–10).

Царь Бхарата оставил трон ради леса и созерцания — и на самом пороге освобождения привязался к оленёнку. Привязанность сработала как якорь: следующую жизнь он получил в теле оленя. А ещё через одну родился сыном брахмана — с полной памятью об обоих прошлых рождениях и с одним твёрдым выводом: больше никаких привязанностей, включая привязанность к репутации праведника.

И он делает вещь, которая шокирует: он притворяется идиотом. Отец пытается обучить его брахманскому ремеслу — он всё делает не так. Ему поручают работу — он выполняет её так плохо, что больше не поручают. Люди зовут его Джада Бхарата — «Бхарата-болван». Он не возражает. Ему не нужно их уважение — а форма благочестия минус нужда в уважении была бы просто ещё одним костюмом.

Развязка наступает, когда его — как бесплатную рабочую силу — ставят нести паланкин царя Рахуганы. Он несёт плохо: подпрыгивает, сбивает шаг, потому что смотрит под ноги, чтобы не наступить на муравьёв. Царь насмехается над ним. И тогда «болван» открывает рот — и произносит одно из самых глубоких философских наставлений во всём тексте: о том, кто несёт, кого несут, что такое тело, что такое «я» и почему царь, отождествляющий себя с паланкином власти, находится в худшем положении, чем его носильщик.

Царь сходит с паланкина и падает ему в ноги.

Вот четвёртый этаж: свобода, которой не нужно ни признание, ни даже непризнание. Джада Бхарата мог позволить себе выглядеть дураком, потому что его счастье больше не зависело ни от одного взгляда снаружи — ни от восхищённого, ни от презрительного. Зависимость от будущего, от комфорта, от уважения — это не свобода, это страсть в приличной одежде. Свобода выглядит вот так: человек, несущий чужой паланкин и глядящий под ноги, чтобы не раздавить муравья.

Одно предостережение

Здесь обязан стоять предупреждающий знак, потому что эта лестница испытывает человека самым коварным из возможных способов.

Любимая ошибка второго этажа — вообразить себя четвёртым. Услышав, что форму можно оставить, голодный с калькулятором мгновенно подсчитывает: прекрасно — значит, можно больше не практиковать. Но Мадхавендра Пури прощался с ритуалом после целой жизни внутри него, а Джада Бхарата отбросил репутацию, а не практику — его памятование о Боге не прерывалось ни в теле оленя, ни под паланкином. Форму отпускает тот, кому она больше не нужна, — а не тот, кому она так и не далась. Разница проста и безжалостна: первый уже не голоден. Второй просто не хочет готовить.

Лестница целиком

Теперь соберём этажи в одну картину — и заметьте, что различаются они только одним: представлением о счастье.

Первый: счастье — это еда, сон, секс, безопасность. Второй: счастье — то же самое, но больше и завтра. Интеллект строит логистику животного счастья; здесь живут и трудовая этика, и фанатик. Третий: пережит высший вкус; старое счастье разоблачено как химия; форма жизни сохраняется — ради тех, кто ниже, — но мотив уже новый: близость. Четвёртый: форма отпущена, потому что закончила свою работу; свобода, безразличная к взгляду снаружи.

И теперь видно, почему поведение ничего не определяет. Благочестивый человек второго этажа и мудрец третьего совершают одни и те же действия. Святой четвёртого может выглядеть хуже обоих. Лестница проходит не через поступки — она проходит через ответ на один-единственный вопрос.

Вот он: что я на самом деле называю счастьем?

Не то, что я говорю на людях. Не то, что я знаю как правильный ответ. А то, ради чего я в действительности терплю, тружусь и жду. Если честный ответ — «то же, что и все, только побольше и попозже», — это второй этаж, и никакое совершенство практики его не отменяет. Если в вашей жизни был хотя бы один момент, когда старый список вдруг показался пресным рядом с чем-то иного порядка, — лестница уже началась.

По этой лестнице не поднимаются усилием воли. По ней поднимаются вкусом — paraṁ dṛṣṭvā, — а вкус, как я писал в эссе о вере, приходит через звук и редко по расписанию.

Но приходит.