Почему Бог допускает страдания

Я начну с худшей недели своей жизни, потому что без неё это эссе не имеет права существовать.

Головные боли со мной с детства — привычные, почти домашние. Но в тот год, уже во взрослом возрасте, одна пришла и не ушла. День за днём она росла. К концу недели я не мог стоять — только ползать. И я молился. Мантры, молитвы, всё, что у меня было, — годы практики, двадцать лет в писаниях, — а боль отвечала на каждую молитву тем, что усиливалась.

Где-то на том полу я обнаружил у себя три теории — единственные три, которые могла произвести моя логика. Бога нет — я разговаривал с потолком. Богу всё равно — Он смотрит, как я ползаю, и не чувствует ничего. Или Бог — садист: Он смотрит, и Ему нравится; боль — это то, чем Он ломает живых существ, подчиняя их. Отсутствующий Бог, безразличный Бог, жестокий Бог. Выбирай.

Был и четвёртый вариант, и он не был теорией. Он был отказом от теорий: я не понимаю. Моя логика отсюда не достаёт до Твоей воли. Я перестаю требовать объяснений — и всё равно доверяю Тебе. Я верю, что Ты любишь меня, несмотря на то, как это выглядит. На дне той недели я выбрал четвёртое. Перестал размышлять и сказал: я Тебе доверяю.

Боль, которая росла две недели, прошла за несколько часов. Полностью.

Я не предлагаю это как доказательство — выборка из одного случая не доказывает ничего, и я прекрасно знаю, что делает скептик с такими историями. Я предлагаю это как вопрос. Потому что проблема страдания — самый трудный вопрос, с которым сталкивается верующий, и я отказываюсь отвечать на него совпадением. Я хочу знать, что говорят сами писания. И первое, что нужно доложить, — потрясение: писания задают мой вопрос сами, почти моими словами.

Писания не отводят глаз

Вот что поразило меня, когда я пошёл искать. Ведическая литература не стесняется страдающих преданных. Она ими полна — намеренно, на самых видных местах, как будто традиция хотела выставить проблему туда, где её нельзя не заметить.

Прахладу — святого пяти лет от роду — травят ядом, сбрасывают со скалы, отдают слонам и огню. Родной отец (Шримад-Бхагаватам, песнь 7, гл. 5). Пандавы — самые праведные люди своей эпохи, чей двоюродный брат и друг — Сам Бог, — теряют всё в нечестной игре в кости и уходят в лес на тринадцать лет; их жену Драупади за волосы тащат в зал собраний (Махабхарата, Удйога-парва 5.95). Кришна был жив, рядом, всё знал — и не предотвратил. Судама, Его собственный друг детства и соученик, десятилетиями живёт в такой нищете, что его дети голодают, — в двух шагах от друга, которому принадлежит Дварака. Харидаса Тхакура, великого святого Имени, бьют палками на двадцати двух рыночных площадях (Чайтанья-бхагавата, Ади 16).

И сам вопрос — мой вопрос с пола — задан внутри канона, устами царя, и на него отвечает лично Кришна. Десятая песнь Бхагавата-пураны, глава 88, открывается ровно этим скандалом:

«Те, кто чтит Шиву, по большей части богаты и наслаждаются; но не те, кто чтит Хари — супруга самой богини удачи. Это мы желаем узнать: велико здесь наше сомнение». — Шримад-Бхагаватам 10.88.1-2

Почувствуйте остроту. Супруг Лакшми — удачи, богатства, — а Его преданные — бедняки. Традиция записала эту жалобу за тысячи лет до того, как я полз по своему полу. Значит, она считала, что у неё есть ответ.

Что объясняет механизм — и чего он не объясняет

Часть ответа уже построена в этом цикле статей. Для обычного существа страдание — вообще не действие Бога. Это бухгалтерия механизма: внешняя энергия работает на причинах и следствиях, долги возникают из того, как обработаны импульсы, и боль — это механизм, взыскивающий своё, — безразличный, как арифметика, потому что он и есть арифметика. Собственная роль Бога описана в Гите с щепетильным невмешательством: upadraṣṭā anumantā — свидетель и санкционирующий (13.23); samo 'haṁ sarva-bhūteṣu — «Я равен ко всем существам; нет для Меня ни ненавистного, ни особо дорогого» (9.29). Механизм справедлив, и Он не подкручивает весы.

Но буду честен так, как старается быть честным весь этот цикл: этот ответ не выдерживает встречи с Прахладой. Кармическая бухгалтерия объясняет, почему обманщик встречает обманщика. Она не объясняет, почему пятилетний святой встречает слона и почему тот, кого Бог называет другом, голодает. Хуже того: Гита настаивает, что Бог — не удалённый аудитор. Он называет Себя ahaṁ bīja-pradaḥ pitā — «Отец, дающий семя» каждому существу во всех видах жизни (14.4), и suhṛdaṁ sarva-bhūtānām — «близкий друг всех живых существ» (5.29). Отец. Друг. Со всей властью и всем знанием. Смотрит. Это и есть то противоречие, которое положило мне в голову три уродливые теории, — и ровно здесь кончается обычная теодицея и начинается вайшнавский ответ.

Ответ, которого никто не хочет

Прямой ответ Кришны на вопрос о богатых шиваитах — самый неудобный стих, какой я знаю, и я решил его не смягчать:

yasyāham anugṛhṇāmi hariṣye tad-dhanaṁ śanaiḥ |

«Кому Я оказываю милость — у того отниму имущество. Понемногу. Затем его, безденежного, измученного горем за горем, оставляют свои... Когда его усилия окажутся тщетны и он отвратится от искания богатства, а с преданными Мне заключит дружбу — тогда Я окажу ему Свою милость». — Шримад-Бхагаватам 10.88.8-9

Прочтите дважды, потому что всё в нас этому сопротивляется. Милость — описанная как разорение. Медленное: именно слово śanaiḥ, «понемногу», и делает этот стих таким невыносимым. И заметьте: назван не замысел, а следствие — «бедного бросают родные» — милость, доведённая до одиночества. Та же глава объясняет, почему полубоги — девы, уполномоченные управляющие внутри механизма, которые не есть Бог и которых нельзя с Ним путать, — делают своих почитателей богатыми: они āśu-toṣa, «быстро довольствуемые», скорые дарители — и быстрые дары губят получателей: те, «опьянённые, нерадивые», кончают презрением к самим дарителям. Отсюда — самый тихий и самый острый вывод главы: различие между дарителями проведено по срокам, а не по щедрости. Ачьюта медлит — и в этом всё объяснение.

Почему отец действует так? Из-за различения, которое этот цикл уже заработал. Две статьи назад мы видели, как мудрецы определяют svārtha — подлинный свой интерес — и ставят материалисту диагноз: не «слишком корыстен», а «не знает собственной выгоды», слепой, ведомый слепыми. Теперь приложите это к вопросу о страдании. Когда я молился на том полу — что именно я просил Отца обслужить? Костюм. Комфорт псевдо-«я», бесперебойную работу тела, которое Он на Моих глазах путал… нет — которое я на Его глазах путал с собой. Он — suhṛt, друг, но друг души, а не деловой партнёр костюма. И каждая опора, на которую душа опирается вместо Него, — деньги, здоровье, одобрение семьи, уважение своих, — с кремнёвой точки зрения Друга есть конкурирующая анестезия: ещё одна еда, которая не насыщает. Стих про отнятие богатства śanaiḥ, понемногу, — это не график палача. Это график хирурга: не быстрее, чем выдержит больной, и не медленнее, чем позволяет болезнь.

Я знаю, как это звучит, если вы страдаете прямо сейчас. Останьтесь со мной — у традиции есть ещё, и быть удобной она не собирается.

Друг, спросивший «как поживаешь?»

Возьмём Судаму — его история выглядит самой жестокой из всех: личный друг Бога голодает. Я пошёл к первоисточнику, ожидая найти беспомощного просителя, — и нашёл то, что переворачивает всю сцену.

Жена Судамы многократно упрашивает его пойти к Кришне попросить о помощи. И вот что, по тексту, он подумал, когда наконец согласился: «Ведь это высшее приобретение — лицезрение Прославляемого». Он шёл в Двараку не за деньгами — за встречей. И нёс узелок с четырьмя горстями плющеного риса — выпрошенного у соседей — как подношение.

А знаменитый вопрос Кришны — тот, что выглядит издёвкой: «Какое подношение принесено мне тобою из дома?» — приходит в тексте вместе со своим ключом, на одном дыхании: «И малое, поднесённое преданным с любовью, для меня становится обильным; а обильное, поднесённое без любви, — нет» (Шримад-Бхагаватам 10.81.1-11). Он не проводил ревизию нищеты друга. Он снова тянулся за бананом — просил единственную вещь во владении Судамы, которая имела значение. Сам Судама так ни о чём и не попросил. Переночевал, пошёл домой — и нашёл вместо хижины дворец. Богатство пришло без просьбы — и пришло ровно в тот момент, когда стало безопасным: к человеку, который дошёл до владельца всего сущего и забыл захотеть чего-либо, кроме него самого. Медлительный Ачьюта ждал десятилетия — этого.

Молитва, ломающая рамку

Теперь самый странный документ в этом деле. Кунти — мать Пандавов, женщина, чья биография есть каталог катастроф, — молится Кришне перед Его отъездом в Двараку. И просит она вот чего:

vipadaḥ santu tāḥ śaśvat tatra tatra jagad-guro |
bhavato darśanaṁ yat syād apunar bhava-darśanam ||

«Пусть же беды эти приходят к нам всегда и всюду, о наставник мира: ведь в них — встреча с Тобою, а встреча эта кончает возвращение в мир». — Шримад-Бхагаватам 1.8.25

Она просит вернуть ей бедствия. Не потому, что ей нравится боль, — вглядитесь в её настоящую логику: довод у неё опытный, а не богословский. Она просто прошла по списку катастроф своей семьи и заметила, что он совпадает со списком Его приходов. Яд, пожар, лес, война — каждый пункт одновременно был встречей. В её бухгалтерии у бедствия есть ценность, с которой не сравнится никакой комфорт: это единственный товар, надёжно производивший даршан.

Большинство из нас не может молиться молитвой Кунти, и традиция этого не требует. Но она хранит эту молитву в начале Бхагаватам как ориентир: вот как выглядит дальний берег вопроса. Есть люди, у которых «почему Бог допускает страдания?» перевернулось в «с какой стати мне менять мои бедствия на что-то другое?»

Стих о взгляде

Между моим полом и молитвой Кунти есть мост, и традиция формулирует его одним стихом — тем, который цитируют из всего Бхагаватам чаще любого другого:

tat te 'nukampāṁ su-samīkṣamāṇo
bhuñjāna evātma-kṛtaṁ vipākam |
hṛd-vāg-vapurbhir vidadhan namas te
jīveta yo mukti-pade sa dāya-bhāk ||

«Кто живёт, хорошо созерцая Твою милость — вкушая созревший плод собственных дел и творя Тебе поклон сердцем, речью и телом, — тот наследник места освобождения». — Шримад-Бхагаватам 10.14.8

Решающая деталь: условие в этом стихе — не терпение и не смирение, а взгляд. Su-samīkṣamāṇaḥ — хорошо видящий, видящий насквозь. Само страдание не оспаривается: плод настоящий, он твой, ты будешь его вкушать. На кону лишь то, что ты видишь, пока ешь: кару — или милость; механизм, взыскивающий долг, — или Отца, направляющего это взыскание к двери. И слово награды выбрано с пугающей точностью: не «проситель», не «выживший» — dāya-bhāk, наследник. Наследник не проверяет решения отца снаружи имения. Он внутри завещания.

Здесь мои три теории с пола наконец показывают общий изъян. Отсутствующий Бог, безразличный Бог, Бог-садист — все три вердикта вынесены одним и тем же аудитором: костюмом, измеряющим Абсолют качеством обслуживания. Три приговора — один взгляд. Четвёртый вариант — тот, в который я ввалился полусломанным, — был не лучшей теорией. Он был другим взглядом.

Кто спрашивает?

Пять веков назад учёный министр по имени Санатана Госвами оставил свой пост, пришёл к Шри Чайтанье и задал вопрос этого эссе в совершенной форме — два вопроса, сваренных в один (Чайтанья-чаритамрита): ke āmi? kene āmāya jāre tāpa-traya? — «Кто я? И почему тройственные страдания терзают меня?» (Мадхья 20.102).

Посмотрите, что он сделал. Он отказался задавать «почему я страдаю» отдельным вопросом — он приковал его к «кто я», как будто второй вопрос без первого не имеет ответа. И ответ Чайтаньи закрывает оба одним ударом: jīvera 'svarūpa' haya — kṛṣṇera 'nitya-dāsa' — «собственная форма души — вечный слуга Кришны» (Мадхья 20.108).

Разверните это на фоне всего, что построил наш цикл, — и геометрия страдания меняет форму. Если я — костюм, страдание есть неисправность: случайная, враждебная, бессмысленная, и Бог виновен в плохом техобслуживании. Но если я — энергия Блаженного, рассчитанная на ток, к которому не подключена, — тогда боль этого мира вообще не поломка. Это сигнал. Древнейший стих Веды говорит: скорбящая птица страдает anīśayā — «от не-владычества», от непосильного напряжения роли, которая никогда не была её, — и в том же дыхании называет лекарство: juṣṭaṁ yadā paśyati — «когда она видит Другого — возлюбленного Владыку… печаль её уходит» (Мундака-упанишада 3.1.2). Вот оно опять: не «когда ей компенсируют». Не «когда плоды станут лучше». Когда она увидит. Стих о взгляде из Бхагаватам и стих о птицах из Риг-веды — один и тот же стих.

И вот, наконец, я понимаю, почему настройку боли в механизме нельзя просто выключить для верующих и почему Друг не отвечает на молитвы, которые приварили бы костюм ещё крепче. Безболезненная маха-майя была бы совершенной тюрьмой — раем анестезии, в котором ни одна птица никогда не поднимет глаз. Неуютность этого мира — несущая конструкция. Это единственная милость, от которой невозможно отказаться.

Почему лекарство обязано быть горьким

Остаётся самый упрямый вопрос, и я не позволю ему спрятаться: хорошо, материализм — болезнь. Но почему её нельзя вылечить без боли? Всемогущему — почему не исцелить мягко: светом, знанием, тёплым словом?

Ответ начинается со стиха, который Кунти произносит сразу после своей невозможной молитвы, — и это, возможно, самый точный диагноз во всём Бхагаватам:

janmaiśvarya-śruta-śrībhir edhamāna-madaḥ pumān naivārhaty abhidhātuṁ vai tvām akiñcana-gocaram ||

«Тот, в ком от рождения, власти, учёности и красоты пухнет спесь, не в силах даже назвать Тебя по имени: ведь Ты открыт неимущим». — Шримад-Бхагаватам 1.8.26

Вглядитесь в устройство этого стиха. Знатность, власть, образованность, красота — ни одно из четырёх не названо злом. Беда в другом слове: edhamāna-madaḥ — «растущий хмель». Mada — это и опьянение, и спесь сразу. Преимущества не порочны — они пьянят. И опьянённый не то что не идёт к врачу — он «не в силах даже назвать Тебя по имени»: у благополучного сознания голосовые связки для этого Имени просто не смыкаются. Akiñcana-gocaram — «Ты — пастбище неимущих»: доступен не тем, кто хорош, а тем, у кого ничего не осталось.

Вот и весь ответ на «почему не мягко». Мягкое лечение материализма невозможно не потому, что Бог скуп на мягкость, а потому, что комфорт — не нейтральная территория. Комфорт — это действующее вещество болезни. Лечить наркомана, пока наркотик продолжает поступать, нельзя — не из-за жестокости врача, а потому что пациент не приходит на приём. Пока анестезия работает, до сознания не доходит ни свет, ни знание, ни тёплое слово: всё перехватывается и переплавляется в топливо для mada. Боль — единственный сигнал, который просачивается сквозь опьянение. Не лучший из возможных. Единственный.

И Господь говорит об этом прямым текстом — в Падма-пуране, от первого лица, выбирая себе ремесло:

«…так и я очищаю творящего грех, нет сомнения: соединением снадобий, горькими отварами непременно, горячей водой и жаром — в облике врача, и не иначе. Затем он вкушает счастье». — Падма-пурана, Бхуми-кханда 2.38

В облике врача — и не иначе. Не судьи, взыскивающего вину, — врача, истребляющего болезнь. Комментарий к одной из упанишад формулирует, почему это различие милосердно: учение, называющее нашу беду болезнью, добрее того, которое называет её виною, — но у образа есть вторая сторона, о которой забывают: больной должен принимать лекарство; никакое сочувствие врача не поможет тому, кто снадобья не пьёт. И теперь понятно, почему Гита называет этот мир duḥkhālayam — «обителью страданий» (8.15) — и не извиняется: это не описание брака. Это описание клиники. Мир, в котором можно было бы устроиться навсегда, не выпустил бы никого.

Те, кто пел под палками

Но самые глубокие случаи — Прахлада, Харидас — это снова другая категория, и честность требует её назвать. Сразу отвечу на вопрос, который здесь неизбежен: а святые — они что, тоже больны материализмом, раз с ними такое происходит? Нет — и лучший способ это увидеть — послушать, как звучит страдание святого изнутри. Вот Прахлада, только что переживший яд, слонов и костёр, говорит Господу о том, чего он боится:

naivodvije para duratyaya-vaitaraṇyās tvad-vīrya-gāyana-mahāmṛta-magna-cittaḥ |

«Я не тревожусь, о Высший, о непреодолимой Вайтарани — я, чьё сердце погружено в великую амриту воспевания Твоих доблестей. Я скорблю о тех совсем помрачённых, кто несёт бремя ради наваждения счастья от предметов чувств». — Шримад-Бхагаватам 7.9.43-44

Услышьте, что здесь произошло со страданием. Оно не отменено — оно сменило прописку. Боль тела у святого есть; страдания о себе — нет: сознание, погружённое в амриту, физически не имеет свободной площади, куда боль могла бы заселиться, — высший вкус не оставляет ей места. А способность скорбеть никуда не делась — она перенаправлена: Прахлада скорбит о других. Это и есть ответ: святой не «болен материализмом» — он уже не пациент этой клиники. Он в ней работает. Его страдание не было взысканием долга: традиция прямо говорит, что такие души механизму ничего не должны. Прахлада между ядом и слонами не очищается — он являет. Его отец задействует весь арсенал внешней энергии: оружие, зверей, огонь, высоту. И двигатель этой истории в том, что всё это вместе не может дотянуться до единственного, чем мальчик на самом деле является, — до его связи. Мучитель на максимальной мощности доказывает существование того, чего мучение не касается. Харидас под палками двадцати двух площадей, поющий сквозь все, доказывает ту же теорему на собственном теле — и эти две демонстрации питают веру миллионов уже века. Ни один из тех ударов не пропал.

Вот что делает страдание великого преданного в этой традиции: это не счёт к оплате — это доказательство, исполненное на той единственной громкости, которую спящий мир способен услышать.

А как это выглядит изнутри, Чайтанья вложил в третий стих единственных восьми, что вообще написал: ниже травинки, терпеливее дерева, почитая каждого и не ожидая почтения себе — и всегда воспевая. Древнее упанишадическое эхо той же формулы добавляет деталь, к которой я всё время возвращаюсь: терпение дерева там стоит не само по себе — оно стоит при глаголе. Терпят затем, чтобы петь. Терпение само по себе может быть просто оцепенением; это — терпение при деле. В этом вся разница между смирением и униженностью: смиренный не придавлен — он просто наконец измерил себя точно (не иша), снял корону, которая его расплющивала, и освободил обе руки для песни.

Обратно на пол

Итак, вот что, как я теперь верю, происходило на самом деле в худшую неделю моей жизни.

Боль была механизмом — моя собственная бухгалтерия, ничего личного; механизм не умеет личного. Молитвы оставались без ответа не потому, что никто не слышал, а потому, что каждая была требованием аудитора: восстанови уровень обслуживания — и я продолжу верить. Я молился о комфорте костюма, и Друг души позволял приходить единственной милости, которая пролезала в эту замочную скважину. То, что сломалось на полу, было не моей верой. Это был аудит. «Я не понимаю Тебя — и доверяю Тебе» — эта фраза не аргумент, это смена взгляда, точное движение стиха 10.14.8. Я не стану утверждать, что моя головная боль что-то доказывает, но порядок событий я обязан доложить: сначала изменилось видение. Боль ушла после.

Я по-прежнему не знаю, почему случается каждое конкретное горе; не знала и Кунти, а она стояла несравнимо ближе. Что я знаю — это форму четвёртого варианта. Отсутствующий Бог, безразличный Бог, жестокий Бог — это единственные боги, видимые сквозь аудит. Отложи аудит — и становится видим Бог трёх других историй: тот, что десятилетиями ждал у двери Судамы четырёх горстей риса; тот, чья медлительность и есть Его подпись; тот, на ветке рядом со скорбящей птицей, — который, оказывается, смотрел всё это время не с безразличием и не с удовольствием, а так, как отец смотрит на страдающего ребёнка, которого мог бы избавить от боли одним движением, — на расстоянии касания, с занесённой рукой, — и не избавляет, потому что знает: оборвать эту боль сейчас — значит отнять у ребёнка единственную дорогу домой. Он сдерживает Свою руку усилием, которое стоит Ему больше, чем ребёнок когда-либо узнает, — и ждёт, всё это время, только одного.

Чтобы ребёнок поднял глаза.

Ответ, сжатый до формулы

И всё же я обязан произнести ответ прямо, без образов, потому что вопрос был задан прямо.

Страдание — это не сбой на пути преданного. Это и есть путь. Кунти, Прахлада, Харидас, Пандавы — не досадные исключения из правила «Бог заботится о своих»; они — маршрут, размеченный на карте. И поразительно: та же логика звучит и в христианстве — не как аргумент здесь, а как предмет для сравнения. Иисус не обещал апостолам процветания; он обещал ровно противоположное: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир» (Ин 16:33) — и звал их не к благополучию, а «возьми крест свой и следуй за Мною» (Мф 16:24). Две традиции, не сговариваясь, ставят страдание в маршрутный лист — потому что обе знают один диагноз. Корень всех страданий — материализм: зависимость души от наркотика материи. А зависимость не лечится, пока наркотик действует. Ломка — не побочный эффект лечения. Ломка и есть лечение.

И поскольку Ачьюта медлит — плод приходит в конце, — претерпеть до конца можно только одним инструментом: верой. Именно верой, а не пониманием. Потому что у страдания есть собственный голос, и говорит оно всегда ровно противоположное: Бог тебя оставил. Бог тебя не любит. Каждый час боли — это проповедь атеизма, прочитанная изнутри твоего собственного тела; мои три теории с пола были всего лишь её конспектом. Понимание в такой час рушится первым — я проверил. Вера — это то, что держит взгляд стиха 10.14.8, когда все показания приборов требуют его опустить. Страдание отдирает внимание от материи — от наркотика; вере остаётся сделать второе движение: развернуть освободившееся внимание к Нему. Одно ломает хватку, другое даёт новую опору. По отдельности они калечат или утешают; вместе — лечат.

Да, это сложный путь. Наверное, самый сложный из существующих. Но и награда несоизмерима с любой другой: не восстановленный сервис, не безболезненная жизнь, не рай с обслуживанием — мы уже видели, чего стоят такие раи. Награда — Он Сам. Спросите Кунти: она знала обе цены лучше нас всех — и просила вернуть ей беды.